эссе шайдабеков

Конгресс народов Ичкерии и Дагестана

В рамках общей либерализации, начавшейся в Советском Союзе во второй половине 80-х годов, в стране изменилось отношение к религии. И, как закономерное следствие “легализации” ислама, среди советских мусульман стали распространяться идеиисламского фундаментализма. Сторонники “чистого ислама”, как они себя называли, заметно выделялись из основной массы верующих активным неприятием “безбожного” общества, оппозицией к “официальному” мусульманскому духовенству и критическим отношением к народному исламу. Они порицали, как несанкционированные Кораном и сунной “новшества” (бид‘а), разорительные для населения обычаи, традиционно считавшиеся неотъемлемой частью “мусульманского” образа жизни: выплату дорогого калыма за невесту, устройство пышных свадеб, поминок и пр. Критиковали они и культ святых, тесно связанный с влиятельными в ряде регионов Средней Азии и Северного Кавказа суфийскими братствами.

Сейчас уже трудно установить, кто первым стал называть сторонников этого течения “ваххабитами”. Во всяком случае, сами себя они таковыми не считали и, в основном, имели весьма смутное представление о личности Ибн Абд аль-Ваххаба, равно как и о сущности знаменитого пуританского движения, начатого им в середине XVIII века в центральной Аравии. В отличие от “истинных” ваххабитов они не принадлежали к ханбалитскому мазхабу и оставались приверженцами двух исторически распространенных среди советских мусульман богословско-правовых школ — ханафитской или шафиитской. Не являлись они и сторонниками исключительно “саудовской модели” исламского общества и государства. Что касается критики “народного ислама”, в том числе — культа святых, то в этом они следовали не столько чисто ваххабитской, сколько общей фундаменталистской линии.

Как бы то ни было, за сторонниками “чистого ислама” в Советском Союзе, а затем и в странах СНГ прочно закрепилось наименование “ваххабитов”, чему, несомненно, способствовало установление ими в 90-х годах связей с Саудовской Аравией и контролируемыми ею исламскими международными организациями.

В разных мусульманских регионах бывшего СССР эволюция “ваххабизма” протекала по-разному, в зависимости от местных религиозно-культурных, социальных и политических условий. Но в любом случае эта эволюция сопровождалась конфронтацией между фундаменталистами, с одной стороны, и носителями традиционной религиозности, “официальным” духовенством, а также светскими властями — с другой. В 90-е годы Северный Кавказ стал тем регионом России, где эта конфронтация приняла наиболее острый характер.

Главным очагом распространения фундаменталистских идей на Северном Кавказе стал на рубеже 80—90-х годов Дагестан. В этой республике ислам занимал наиболее прочные социокультурные позиции, чему во многом способствовало традиционно высокое влияние суфийских братств Накшбандийя и Кадирийя с их многочисленными ответвлениями.

Еще в 1987—1988 годы по Дагестану прокатились выступления верующих, требовавших прекратить гонения на религию, разрешить строительство мечетей, уравнять верующих в правах с атеистами и пр. В некоторых селах верующие вступали в конфликт с местными властями, требовали передать под мечети сельские клубы и другие административные здания, ввести в школах раздельное обучение для мальчиков и девочек и т.п.1 Большие претензии исламские активисты предъявляли руководству Духовного управления мусульман Северного Кавказа и Дагестана. В мае 1989 года подстрекаемая фанатиками толпа ворвалась в здание Духовного управления в Махачкале и изгнала его главу, муфтия Махмуда Геккиева, обвиненного в сотрудничестве с КГБ и в нарушении исламской морали2. По некоторым данным, именно противников муфтия стали называть “ваххабитами”.

Дагестанские фундаменталисты приняли активное участие в “неформальном” мусульманском съезде (Астрахань, июнь 1990 г.), на котором была создана Исламская партия возрождения (ИПВ) — первая в СССР исламская политическая партия, провозгласившая своей главной целью защищать право мусульман “жить по законам Аллаха”. Инициаторы создания партии — аварцы Аббас Кебедов, Багауддин Магомедов и проживавший в Астрахани Аюб Омаров. Председателем (амиром) ИПВ был избран Ахмедкади Ахтаев — также аварец, врач по профессии, подпольно изучавший ислам в советское время. Руководителем северокавказским отделением партии стал чеченец Адам Дениев3. Активную роль в создании ИПВ играл и карачаевец Мухаммед Биджи-улу, признанный своими последователями в Карачаево-Черкессии как “имам Карачая”.

Осенью 1991 года чеченские национал-радикалы во главе с генералом Дудаевым свергли советский режим в Чечено-Ингушетии. На большей ее части была провозглашена “независимая” Чеченская Республика, не признанная Москвой4.

Радикальное крыло чеченского национального движения поддерживали исламские фундаменталисты, которые считали “национальную революцию” первым шагом на пути к построению в Чечне исламского государства. Один из лидеров местного отделения ИПВ, Ислам Халимов — основатель и руководитель Ассоциации исламских врачей Чечни — стал советником генерала Дудаева5.

Как в Дагестане, так и в Чечне ИПВ — в отличие от ряда других политических организаций исламской ориентации — выступала за построение “чисто исламского” государства, основанного на шариате, и решительно отвергала парламентско-республиканскую модель государственного устройства. Лидер партии А. Ахтаев в 1992—1995 годы являлся депутатом Верховного совета Дагестана.

Но ни в Дагестане, ни в Чечне, ни тем более в других “мусульманских” республиках Северного Кавказа ИПВ так и не удалось стать полноценной оппозиционной партией. Она воздерживалась от серьезных, чисто политических акций и фактически ограничивалась “просветительской” деятельностью, т.е. пропагандой идей “чистого ислама”. Заметным центром этой деятельности стало медресе (религиозная школа), которое в 1992 году открыл у себя на дому в Кизилюрте один из основателей ИПВ, Багауддин Магомедов. Он же был создателем и фактическим руководителем Исламского центра “Кавказ”, действовавшим в Махачкале. Предприниматель Наджмуддин Наджмуддинов из села Первомайское на свои средства организовал издательство, публиковавшее в русском переводе брошюры крупных современных мусульманских богословов и теоретиков “политического ислама”, таких как Абуль Аля Маудуди, Сайид Кутб и Мухаммед аль-Газали.

Пропагандой идей “чистого ислама” в Дагестане (как и в других республиках региона) занимались и иностранцы — преподаватели арабского языка и религиозных дисциплин, представители различных благотворительных и гуманитарных исламских организаций, открывших в начале 90-х годов ряд филиалов на Северном Кавказе. Разумеется, свою роль в распространении этих идей играли и интенсивные контакты Дагестана с внешним мусульманским миром, прежде всего — ежегодное паломничество к святым местам и обучение молодых дагестанцев в зарубежных исламских центрах.

В 90-е годы “ваххабизм” превратился в Дагестане в яркий социокультурный феномен. “Ваххабитские” общины (“джамааты”) возникли во многих селах и городах республики. Их члены отличались от большинства мусульман даже своим внешним видом: обязательные борода и подстриженные усы, укороченные штаны, у женщин — чадра, полностью закрывающая лицо (что никогда не было в обычае у дагестанских горянок).

“Ваххабиты” вступили в конфликт с влиятельными шейхами суфийских тарикатов — лидеров традиционного ислама. Наиболее яростного противника они нашли в лице накшбандийского шейха Саида из села Чиркей, близкого к руководству Духовного управления мусульман Дагестана. В 1994 году религиозный раскол обострился настолько, что в некоторых мечетях имамы стали призывать прихожан убивать “бородатых”, как худших врагов ислама.

Неприязненно относилась к “ваххабитам” интеллигенция и вообще подавляющая часть дагестанского общества, ориентировавшаяся на “европейские” ценности и не желавшая жить “по шариату”. Свои счеты с ними имел и местный криминал, в частности, наркомафия, с которой “ваххабиты” пытались бороться своими силами. Вообще, увеличение числа сторонников “чистого ислама” в Дагестане в этот период во многом было выражением социального протеста против тяжелой экономической ситуации, массовой безработицы, коррупции, распространения наркомании и преступности. К этому добавилась и начавшаяся в конце 1994 года “чеченская война”.

Между тем в самой Чечне успешному развитию радикального фундаментализма в огромной степени способствовал внешний фактор. Одним из главных идеологов его стал в начале 90-х годов Фатхи аш-Шашани — чеченец-репатриант иорданского происхождения, гражданин США, один из “арабских афганцев”.

В самом начале военных действий в составе чеченских вооруженных сил был создан так называемый исламский батальон, более известный под названием “Джамаат”. Его костяк составили чеченцы-репатрианты из стран Ближнего Востока, окружавшие Фатхи аш-Шашани, который рассматривал вооруженное сопротивление федеральным войскам в Чечне как “священную войну”. В подчинении у Фатхи находился и небезызвестный Хаттаб — арабский инструктор-подрывник и специалист по диверсионной войне. В 1995—1996 годы в “Джамаат” влилось немало молодых чеченцев, привлеченных не только идеей джихада, но и материальными соображениями: бойцов “Джамаата”, получавшего щедрую помощь от иностранных спонсоров, намного лучше, чем боевиков из “обычных” отрядов, вооружали и экипировали. Были здесь и северокавказские добровольцы: дагестанцы, ингуши, карачаевцы и др.

По некоторым отзывам, “Джамаат” стал самым боеспособным и дисциплинированным чеченским вооруженным формированием. Его бойцы сравнительно гуманно относились к пленным и щадили мирное население, старались не вести огонь из населенных пунктов, чтобы не подвергать их ответным обстрелам со стороны российских войск6. Это не мешало им выбирать боевые позиции на кладбищах, в том числе вблизи могил святых шейхов, демонстрируя тем самым чисто “ваххабитское” пренебрежение к святыням чеченского “народного ислама”. В 1995 году “ваххабиты” попытались уничтожить зиярат(место паломничества) Хеди — матери одного из самых почитаемых чеченцами святых, Кунты-Хаджи. На этой почве между последователями Кунты-Хаджи и “ваххабитами” произошло открытое столкновение7.

Тесные связи дагестанских “ваххабитов” с Хаттабом и чеченскими полевыми командирами побудили власти Дагестана принять жесткие меры против сторонников движения. В 1995 году дагестанские села, в которых имелись общины “ваххабитов”, проверялись на предмет наличия оружия, арабских наемников и т.п. Эти меры сопровождались изгнанием из республики иностранцев, подозревавшихся в распространении “ваххабитских” идей.

1996—1999 годы стали периодом дальнейшего обострения “ваххабизма” в Дагестане — проблемы, корни которой крылись “в надвигающейся нищете, обременительности псевдонациональных обычаев, разочаровании в духовных “учителях” из мулл и шейхов традиционного ислама”8. Религиозный раскол затронул в основном сельские районы. Наиболее успешно “ваххабизм” распространялся в Кизилюртовском, Хасавюртовском, Казбековском, Буйнакском, Гунибском и некоторых других районах, а также в Махачкале. “Ваххабиты” имели собственные мечети, около двух десятков медресе и свое издательство. В Кизилюрте у них действовала станция спутниковой связи, позволявшая поддерживать постоянный контакт с зарубежными и местными фундаменталистскими центрами9.

К середине 1998 года дагестанский “ваххабизм” был представлен тремя основными течениями. К первому из них — умеренному — относились последователи Ахмедкади Ахтаева (умер в марте 1998 г. от сердечного приступа). А. Ахтаев, издававший в 1992—1995 годы журнал “Мусульманская цивилизация”, никогда не был сторонником силового навязывания “чистого ислама”, выступал за диалог с последователями суфийских тарикатов. В 1996 году он основал религиозно-просветительское общество “Исламия”, которое не занималось политикой и считало своей главной задачей развитие в республике исламского образования.

Второе течение, более радикальное (и более многочисленное), представляли сторонники Багауддина Магомедова — бывшего религиозного “диссидента”, автора учебника арабского языка с “исламским уклоном”, способного и энергичного организатора. Во время войны в Чечне Багауддин и его соратники установили тесные контакты с Хаттабом и чеченскими полевыми командирами. Эти контакты сохранялись и после войны, что не могло не вызвать ужесточения репрессий против “ваххабитов” со стороны дагестанских властей. В конце 1997 года Багауддин с группой единомышленников переселились в Чечню и начали подготовку вооруженной борьбы против “пророссийского” руководства Дагестана. Они объявили о своем намерении превратить Дагестан в независимое исламское государство, которое останется в составе России лишь при условии, что она сама станет исламской страной. А в начале 1998 года в чеченском городе Гудермесе лидеры дагестанских “ваххабитов” призвали всех руководителей своего “джамаата”, его членов и их семьи переселиться в Чечню10.

В третье течение вошли сравнительно малочисленные крайние фундаменталисты — сторонники проживающего в Астрахани “амира” Аюба Омарова. Это было единственное течение, которое можно назвать носителем “истинно ваххабитских” традиций. Во всяком случае, последователи Аюба признавали себя ваххабитами, следовали ханбалитскому мазхабу и ориентировались на “саудовскую” модель ислама. Подобно ученикам Ибн Абд аль-Ваххаба, они считали немусульманами всех, кто не разделял их религиозные воззрения.

С конца 1995 года в Дагестане не раз имели место столкновения между “ваххабитами” и “тарикатистами”. Наиболее напряженная ситуация сложилась вокруг трех горных даргинских сел Буйнакского района: Карамахи, Чабанмахи и Кадар. Инциденты в этой зоне начались в июне 1996 года, когда жители Карамахи обвинили местных “ваххабитов” в убийстве главы сельской администрации. Убийцы скрылись в Чечне, а вскоре жители нескольких сел Буйнакского района провели в Махачкале митинг под лозунгами “Долой ваххабизм” и “Смерть убийцам”.

12 мая 1997 года в окрестностях Чабанмахи произошло вооруженное столкновение между традиционалистами и “ваххабитами”, поводом к которому послужила ссора между двумя родственниками — сторонниками соперничающих религиозных направлений. Этот инцидент стал поводом для острых дискуссий вокруг проблемы “ваххабизма”. В них высказывались различные мнения, в том числе — о создании “нездоровой атмосферы вокруг последователей ваххабизма” и о недопустимости под предлогом борьбы с ваххабизмом устраивать в Дагестане “охоту на ведьм”11.

Год спустя, в ответ на попытки республиканских властей покончить с присутствием “ваххабитов” в селах Карамахи, Чабанмахи и Кадар, лидеры местных “джамаатов” объявили эти села “исламской территорией, управляемой нормами шариата”. Конфликт удалось уладить в результате компромисса, достигнутого при вмешательстве высших чиновников из Москвы. Формально политический и административный контроль Махачкалы над мятежными селами восстановили. Однако власти были вынуждены смириться (как оказалось, лишь на время) с фактическим переходом вышеназванных сел на сторону исламистов. Правда, введенный ими здесь “шариат” на практике ограничивался полным запретом на употребление спиртного и палочными наказаниями за нарушение исламской морали: до отсечения рук за воровство или забрасывания камнями за прелюбодеяние дело никогда не доходило.

В Чечне после прекращения военных действий в августе 1996 года “ваххабизм” стремительно превращался в грозную военно-политическую силу. Этому способствовал курс нового президента республики Зелимхана Яндарбиева12 на ускоренную исламизацию государства.

Один из первых шагов Яндарбиева в этом направлении — приглашение в Чечню для “утверждения шариата” лидера дагестанских радикальных исламистов Багауддина Магомедова. При Яндарбиеве же для пропаганды шариата в 1996 году был создан Исламский молодежный центр. В сентябре 1996 года своим указом Яндарбиев отменил в республике светские суды и ввел исламский уголовный кодекс (списанный с суданского). На основании этого указа по всей Чечне начали действовать шариатские суды, практически полностью укомплектованные членами “Джамаата”, среди которых были и граждане арабских государств. Именно тогда началось настоящее “нашествие” в Чечню религиозных миссионеров из арабских и других мусульманских стран.

Ислам провозгласили государственной религией. Кроме шариатских судов, в республике были созданы шариатская гвардия (также из “ваххабитов”) и ряд аналогичных военизированных структур. Люди, имевшие репутацию “ваххабитов” или их покровителей (Ислам Халимов, Мовлади Удугов, Иса Умаров, Арби Бараев, Абдул-Малик Межидов и др.), заняли в послевоенной Чечне высокие гражданские и военные посты13.

Не все чеченские лидеры приветствовали этот курс. Так, Аслан Масхадов, занимавший в период правления Яндарбиева пост премьер-министра, был против поспешного объявления ислама государственной религией, считая, что это приведет к соперничеству за звание “имама” и закончится повторением в Чечне “афганского” или “таджикского” сценариев14.

Однако уже в январе 1997 года, идя на президентские выборы, сам Масхадов выдвинул лозунг “чеченского исламского государства”. Возможно, этим он хотел перехватить популярную тему у своих радикальных оппонентов — Басаева и Яндарбиева. Но, возможно, он искренне верил, что “законы Аллаха” — это единственное, что может дисциплинировать анархичных по своей природе чеченцев.

При президенте А. Масхадове фундаменталисты продолжали насаждать в Чечне “шариатские” порядки. Шариатские гвардейцы не только задерживали и наказывали палками любителей спиртного, торговцев водкой и пивом, но и мешали проведению свадеб и молодежных вечеринок, запрещали песни, танцы и т.п. Это вызвало всеобщее недовольство, тем более что заботой о чистоте ислама часто прикрывалось обычное взяточничество: за некую сумму нарушитель исламской морали мог рассчитывать на избавление от “шариатского” наказания15.

Против засилья “ваххабитов” выступали муфтий республики Ахмад-Хаджи Кадыров и ряд других представителей мусульманского духовенства Чечни — сторонников традиционного, “тарикатского” ислама. Борьба между сторонниками двух религиозных течений, в которой против “ваххабитов” резко выступил сам Масхадов, активизировалась после событий 14—15 августа в Гудермесе. В эти дни в городе произошли кровопролитные столкновения между военизированными “ваххабитскими” подразделениями и членами национальной гвардии, поводом к которым послужила бытовая ссора. Столкновения сопровождались многочисленными жертвами, в основном среди гудермесских “ваххабитов”.

Масхадов расценил инцидент как попытку государственного переворота. Он издал указ о роспуске шариатской гвардии и исламского полка особого назначения (структур, участвовавших в конфликте), объявил персонами нон грата трех арабских граждан, а также Багауддина Магомедова, консультировавшего в Чечне шариатские суды16. При участии Масхадова и муфтия республики Ахмед-Хаджи Кадырова развернулась кампания по дискредитации “ваххабизма” как чуждой чеченцам идеологии, а ее носителей — как “агентов иностранных спецслужб” и авантюристов, стремящихся втянуть республику в новую войну с Россией.

25 июля 1998 года в Грозном по инициативе муфтия Чечни прошел конгресс мусульман Северного Кавказа. Его участники обвинили “ваххабитов” в раскольнической деятельности, экстремизме, вмешательстве в политическую жизнь, вооружении своих приверженцев и неподчинении официальным властям. Они призвали власти республик Северного Кавказа объявить ваххабизм вне закона, расформировать вооруженные группировки проваххабитского характера, а президента Чечни — избавиться от представителей своей администрации и правительства, “морально и материально поддерживающих это экстремистское течение”17.

Однако разгрома “ваххабизма” в Чечне не произошло. Во многом это было следствием поддержки, оказанной Яндарбиевым, Басаевым и другими радикалами, отвергавшими “капитулянтский” (по их мнению) курс Масхадова по отношению к России. Именно на этой почве антимасхадовская “военная оппозиция” фактически блокировалась с религиозными радикалами — приверженцами идеи антироссийского джихада на Кавказе.

Видимо опасаясь оформления такого блока, в начале февраля 1999 года Масхадов неожиданно ввел в Чечне “полное шариатское правление”, приостановил законотворческую деятельность парламента и объявил об учреждении в республике нового “консультативного” органа — Президентского совета (шуры)18. В его состав Масхадов явочным порядком включил всех лидеров оппозиции — за исключением членов “Джамаата”19. Однако это лишь запутало и без того сложную внутриполитическую ситуацию: лидеры оппозиции тут же сформировали свою собственную, параллельнуюГосударственную шуру и объявили о намерении избрать нового главу государства — имама. В итоге позиции Масхадова не укрепились, а еще больше ослабли.

К концу 90-х годов проблема “ваххабизма” в той или иной мере волновала и другие республики Северного Кавказа, хотя ни в одной из них она не ощущалась так остро, как в Дагестане и Чечне.

Наибольшие основания для этих волнений были у Ингушетии: сказались географическое соседства с Чечней и религиозно-культурная близость ингушского и чеченского народов.

В Ингушетии проникновение фундаменталистских идей встречало оппозицию со стороны сторонников традиционного ислама. Они видели в “ваххабизме” силу, способную не только “нарушить веками сложившиеся устои религиозной жизни и внести раскол в мусульманский мир Северного Кавказа, но и развязать здесь религиозную войну”. При этом традиционалисты пользовались полной поддержкой республиканских властей во главе с президентом Русланом Аушевым. В марте 1997 года в своем ежегодном послании Народному Собранию (парламенту) Ингушетии он отмечал: “В последнее время в Ингушетии стало внедряться вредное и неприемлемое для нашего народа течение ваххабизма. Оно вносит раскол в общество, противоречит учению ислама, и поэтому мы будем решительно пресекать его распространение в нашей республике”20.

Летом 1998 года по инициативе мусульманского духовенства региона, руководства Ингушетии и Чечни в республике прошло два крупных “антиваххабитских” мероприятия. Первое — республиканская конференция в Назрани, посвященная роли духовенства и интеллигенции в сохранении стабильности в обществе. Ее участники, среди которых были первые лица республики, заявили о “противоречии ваххабизма учению традиционного ислама суфийского толка, исповедуемого ингушами, чуждости идей ваххабизма современному ингушскому обществу, его многовековым традициям и обычаям”. Сравнительно низкий уровень распространения ваххабизма в Ингушетии участники конференции объяснили упреждающими действиями руководства республики. В резолюции конференции намечен ряд мер, направленных против распространения “ваххабизма” в республике. Так, муфтияту и творческой интеллигенции было поручено разъяснять населению “вредные последствия деятельности членов религиозных сект ваххабизма, проповедующих религиозную исключительность и нетерпимость”. Органам МВД и ФСБ предлагалось “пресечь деятельность в республике организаций и лиц, пропагандирующих идеи ваххабизма”. Руководству Ингушетии предлагалось отозвать лицензии на образовательную деятельность у религиозных учебных заведений, финансируемых иностранными государствами, гражданами или организациями, рассмотреть вопрос о финансировании религиозных учебных заведений и кадров духовенства, а также попросить иностранных преподавателей и миссионеров покинуть республику.

Вскоре в Назрани прошло совещание глав муфтиятов республик Северного Кавказа, в котором участвовали главы всех мусульманских духовных управлений региона, кроме Адыгеи. На совещании, как и на конгрессе мусульман в Грозном, обсуждали вопрос об усилении влияния “чуждых многовековой истории ислама идей ваххабизма” среди северокавказских народов. В целях противодействия этому влиянию, сохранения единства мусульман и мира в регионе на совещании было решено создатьКоординационный центр мусульман Северного Кавказа. Руководители муфтиятов призвали лидеров северокавказских республик, общественные и религиозные организации решительно пресекать пропаганду экстремизма, религиозной исключительности и нетерпимости21.

Проникновение идей радикального ислама отмечено и в Кабардино-Балкарии. Президент республики Валерий Коков не раз говорил о чуждости идей ваххабизма народам Кабардино-Балкарии, возлагая ответственность за их распространение на духовное управление и глав городских и сельских администраций. “Ваххабитам” приписывался ряд совершенных в республике в последние годы террористических актов, в том числе — попытка взорвать в Нальчике в апреле 1997 года памятник, посвященный 400-летию присоединения Кабарды к России22.

На третьем съезде мусульман Кабардино-Балкарии, прошедшем в марте 1998 года, отмечалась опасность религиозного экстремизма и активность сектантских движений, в том числе “ваххабизма”. Выступивший на съезде представитель республиканского правительства, откровенно проигнорировав конституционное положение о светском характере государства, назвал подбор кадров мусульманского духовенства на местах важной задачей… глав администраций23.

В августе 1998 года силами МВД Кабардино-Балкарии в затяжном бою возле балкарского села Хасанья была уничтожена вооруженная группа “ваххабитов”. Ее возглавлял молодой житель этого села, Анзор Атабиев, ранее воевавший в Чечне. Вскоре здание республиканского МВД в Нальчике обстреляли из гранатомета, по одной из версий — соратники погибшего Атабиева. Начавшиеся поиски его “пособников” в селе сопровождались неоправданной жестокостью милиции по отношению к простым верующим, что заставило муфтия республики Шафика Пшихачева напомнить, что “не каждый верующий — ваххабит”24.

Летом 1999 года на Северном Кавказе начались события, привлекшие внимание всего российского общества к теме “ваххабизма”.

Еще в апреле 1998 года в Грозном состоялся так называемый Конгресс народов Ичкерии и Дагестана (КНИД), председателем которого избрали известного чеченского полевого командира Шамиля Басаева. Сама идея создания организации, как и принимавшиеся ею решения, были созвучны одной из главных идеологем чеченских “национал-революционеров” — “освобождению мусульманского Кавказа от российского имперского ига”. В создании КНИД с дагестанской стороны активно участвовал Багауддин Магомедов со своими сторонниками. Позднее под эгидой КНИД были созданы вооруженные формирования, в частности, “исламская миротворческая бригада” под командованием Хаттаба.

КНИД не раз выступал с угрозами в адрес “промосковского руководства Дагестана”, обвиняя его, в частности, в насилии над местными мусульманами, заявлял об “отсутствии легитимной власти” в республике и т.п.25

В первых числах августа 1999 года боевики-исламисты под командованием Хаттаба и Басаева вошли со стороны Чечни на территорию двух горных дагестанских районов и провозгласили создание в Дагестане “исламского государства”. Федеральные войска выбили боевиков с территории республики. В ходе военных операций были уничтожены и три “ваххабитских” села, с мая 1998 года фактически не подчинявшиеся Махачкале. Еще в ходе этих боев территория Чечни, с которой в Дагестан проникали вооруженные отряды, подвергалась ракетно-бомбовым ударам федеральных сил. А с конца сентября началась полномасштабная “вторая чеченская война”.

Вторжение боевиков в Дагестан, а в еще большей степени — беспрецедентные по жестокости террористические акты в Москве и других российских городах, сделали “ваххабизм” в глазах подавляющего большинства россиян синонимом воинствующего религиозного экстремизма, бороться с которым можно исключительно силовыми методами. (Заметим при этом, что в России ваххабитами стали называть не только воинствующих исламских фундаменталистов, но и националистов — поборников “освобождения Кавказа”, использующих исламскую символику и риторику.)

Бесспорно, “ваххабизм” (понимаемый как воинствующий фундаментализм) является на Северном Кавказе серьезной проблемой. Однако практика показывает, что агрессивность фундаменталистов зачастую провоцируется нетерпимостью верующих-традиционалистов и их духовных лидеров, неразборчивыми репрессиями со стороны властей. На Северном Кавказе, как и в других уголках мусульманского мира, агрессивный фундаментализм — естественная реакция определенной части общества на экономическую деградацию, рост коррупции и преступности, идеологический вакуум.

Согласно решению ВС РФ о признании террористическими ряда иностранных организаций 24.06.2003, эта организация была создана в 1989 г. Ш.Басаевым и М.Удуговым при поддержке арабских наемников в Чечне. Деятельность «Конгресса» направлена на разжигание экстремизма и сепаратизма в мусульманских регионах России, а также на проведение террористических акций на ее территории. Целью является создание так называемого «Исламского халифата на Кавказе».

Конгресс народов Ичкерии и Дагестана (КНИД) — исламская террористическая организация, созданная в 1998 году Шамилем Басаевым и Мовлади Удуговым при поддержке арабских наёмников в Чечне. Деятельность «Конгресса» была направлена на разжигание экстремизма и сепаратизма в мусульманских регионахРоссии, а также на проведение террористических акций на её территории. Целью являлось создание так называемого «Исламского халифата на Кавказе».

При участии дагестанского ваххабита Багаутдина Кебедова и его сторонников в апреле 1998 года в Грозном состоялся учредительный съезд КНИД, руководителем которого стал Шамиль Басаев. Идея создания КНИД была созвучна идее многих чеченских полевых командиров — «освобождению мусульманского Кавказа от российского имперского ига». Под эгидой КНИД были созданы вооружённые формирования, в том числе «Исламская международная миротворческая бригада», которой командовал Хаттаб. КНИД неоднократно выступал с угрозами в адрес «пророссийского руководства» Дагестана, обвиняя его в преследовании местных мусульман, заявляя об «отсутствии легитимной власти» в республике и т. п.

4 февраля 2003 года Верховный суд РФ признал организацию террористической и запретил её деятельность на территории Российской Федерации.